Книжный интернет магазин- - Художественная литература :: Клепикова Е. "Невыносимый Набоков"

Книжный интернет магазин-

Клепикова Е. "Невыносимый Набоков"

Художественная литература



Как купить книгу Клепикова Е. "Невыносимый Набоков"

Прозаик, журналист и литературный критик Елена Клепикова - один из самых оригинальных русских писателей в Америке.
книги на сайте *
самые популярные книги *
авторам * книги издательства"СКИФИЯ" * *как издать книгу
DVD в подарок

Цена - 130 руб.



Елена Клепикова
Невыносимый Набоков
Авторский сборник
Издательство: Другие берега, 2002 г.
Мягкая обложка, 264 стр.
ISBN 5-90769-03-1
Тираж: 1500 экз.
Формат: 84x108/32
набоков лекции, набоков анализ, творчество набокова, набоков биография
Цена - 130 руб.

Прозаик, журналист и литературный критик Елена Клепикова - один из самых оригинальных русских писателей в Америке. Автор классных рассказов и повестей, философской книги о Пришвине и, вместе с Владимиром Соловьевым, таких интернациональных бестселлеров, как "Юрий Андропов: тайный ход в Кремль", "Борис Ельцин: политические метаморфозы", "Довлатов вверх ногами", "Парадоксы русского фашизма" и других (изданы в 14 странах). Ее проза широко печатается в периодике по обе стороны океана - от нью-йоркских "Нового русского слова" и "Королевского журнала" до "Московского комсомольца" и питерской "Невы" - и неизменно получает высокую оценку прессы.
Нью-йоркская газета "Русский базар" пишет о "крепкой метафорической прозе высокой пробы и индивидуального чекана". Калифорнийский еженедельник "Панорама" считает, что появление в рассказах "реальных Довлатова и Бродского - вместе с сюжетной экстраваганзой - придает крепкой, зрелой талантливой прозе Елены Клепиковой особый пусть даже несколько фривольный интерес". О том же - в "Новом русском слове", флагмане русской периодики в Америке: "Рассказы впечатляют еще и потому, что в них помимо вымышленного героя фигурируют и реальные - тогда еще молодые - Бродский и Довлатов...".


__________

ГЕНИЙ ТОТАЛЬНОГО ВОСПОМИНАНИЯ
О прозе Набокова



<...> Набоков действительно обладал "всеобъемлющей памятью", прежде всего - на бесчисленное количество текстов, от "Илиады" до сочинений третьестепенных современных ему писателей. Его тексты, перенасыщенные реминисценциями, позволяют филологам, их изучающим, проявить весь блеск собственной эрудиции. Но, сколь бы проницательны ни были посвященные этому аспекту его творчества исследования В. Александpова, Г. Баpабтаpло, Б. Бойда, Дж. Гpейсон, О. Дарка, Б. Джонсона, А. Долинина, К. Проффера, О. Сконечной, П. Тамми, Д. Циммера, у Набокова она производит впечатление принципиальной неисчерпаемости.
Столь же феноменальна была его "память чувств", прежде всего - зрительная, связанная со множеством оптических эффектов. Набоков не случайно любил употреблять слово "паноптикум" как в его исконном значении (от "пан" - охватывающий все, в целом, и "оптикос" - зрительный), так и в значении словарном: паноптикум - собрание уникальных предметов искусства или искусственных подражаний (например, восковых фигур). <...>
подробнее




библиотечка статей сайта:

«Я ничего не боюсь …»
(литературное кредо З. Н. Гиппиус)




Уже до революции 1917 года о ее произведениях и литературной позиции было опубликовано около 300 статей, рецензий, заметок. Большей частью они посвящены Гиппиус-поэтессе, чей талант, с некоторыми, впрочем, оговорками, все же не подвергался сомнению. Иным было мнение о Гиппиус-прозаике. В чем только не упрекали ее? И пишет скучно, и освободиться от дидактизма не может, и герои у нее не живут, а рассуждают и произносят не живые, а нужные слова, и собственного стиля-то у нее нет, а есть «манерность, ломание и томное воркование о том, чего не ведает никто» [2] (Н.Я. Абрамович). Но во всех без исключения критических отзывах за ней признавался выдающийся, смелый ум, острота зрения, меткая наблюдательность, живой темпера мент и юмор.
Согласимся, что не все из этих элементов могли идти на пользу художественному изображению действительности, что именно вследствие преобладания ума над чувством из-под пера З. Гиппиус выходили, пусть хрустально-прозрачные, но холодные произведения, в которых И.А. Бунин отмечал «наэлектризованность». Кстати, она сама винила себя за свою холодность и считала эту особенность своего мироощущения величайшей трагедией своей жизни. Она признавалась, что в художественной прозе ее душа задействована «лишь наполовину» и всегда жаждет того момента, когда начнет творить в своем духе — «на пол-аршина от земли» [3]. И современники тоже считали, что как личность она была «больше, значительнее, человечнее и даже сложнее всего того, что удалось ей написать». Некоторые упрекали ее в том, что она малочувствительна к жизни людей и в своей прозе психологические моменты дробит на мелкие ощущения.
читать дальше


О СИМВОЛИЗМЕ
(статья)



СИМВОЛИСТЫ – название, которое в 1886 приняла группа французских поэтов-декадентов, сплотившихся в начале 1880-х вокруг Стефана Малларме; выработали и исповедовали художественную систему символизма. Поэтов-декадентов объединило решительное неприятие господствующих направлений французской литературы 1870-х – натурализма и Парнасской школы с их позитивистским подходом к искусству. Они отвергали натуралистический метод Эмиля Золя и Меданской школы, ориентированный на объективное, «научное», изображение человека как продукта социальных и биологических законов и исключавший какую-бы то ни было субъективную оценку со стороны писателя. Им было чуждо и творчество парнасцев, которые стремились дистанцироваться от предмета своего изображения; они считали их эстетически выверенную поэзию слишком очевидной и не оставлявшей место тайне. Эти два течения являлись для них феноменами изживающей себя
«литературы» в том смысле, какой вкладывал в этот термин Поль Верлен (сюжетная событийность, идеология, дидактизм). Они бунтовали против современной культуры и общества, обвиняя их в подавлении и обезличивании художника, отказывались «вписаться в эпоху» и существовать по ее правилам. <...>
подробнее

____________________


Прослушать (скачать) стихотворение А. Ахматовой "Сжала руки под темной вуалью" в исполнении автора
скачать (mp-3)



_________________________________________________________


Просмотреть и купить все книги серии "LiterraTerra" со значительной скидкой
подробнее ...

_________________________________________________________



Если вам интересна эта книга - рекомендуем обратить внимание:



Альми И. "Внутренний строй литературного произведения"
Серия "LiterraTerra" адресована преподавателям, студентам, учащимся, а также всем любителям русской литературы. В новую книгу серии включены статьи по обзору хлассической литературы с точки зрения внутреннего строя произведения.
Альми — мастер краткой историко-литературной штудии на, казалось бы, локальную тему за которой, однако, стоит целостность исследовательских интересов, острая избирательность исследовательского слуха. Так что очертившийся в итоге слитный образ русской литературы больше суммы
представленных слагаемых.
«Фасеточное» зрение автора, глядящего на свой предмет через дробные стеклышки отдельных мотивов, без протяженно-тусклого «советского» монографизма, делает чтение работ Альми легким и увлекательным занятием, несмотря на то что она не вдается в терминологические новации и не чурается привычного историко-филологического инструментария.
В сфере рассматриваемых авторов: Пушкин, Баратынский, Тютчев, Достоевский, Фет, Чехов и др.
посмотреть и купить эту книгу



Гречишкин С., Лавров А. "Символисты вблизи" (Статьи, публикации)
Авторы, специалисты по истории русской литературы «Серебряного века» представляют работы, посвященные жизни и творчеству писателей-символистов - Валерия Брюсова, Андрея Белого, Александра Блока, а также статьи и публикации, вводящие в читательский обиход ныне малоизвестные имена, сыгравшие в свое время заметную роль в литературном процессе. Эти публикации основаны на архивных материалах и историко-литературных фактах, прежде не бывших предметом специального рассмотрения.
Из рецензий: Петербургское издательство «Скифия» выпустило сборник статей двух филологов, специалистов по «Серебряному веку» – Александра Лаврова и Сергея Гречишкина. Главные герои книги – Александр Блок, Валерий Брюсов и Андрей Белый. Помещены работы, ставшие научной классикой: Биографические источники романа Брюсова «Огненный ангел», «Волошин и Ремизов». Публикуются воспоминания Константина Эрберга, письма Блока к Дмитрию Философову, Зиновию Гржебину и другим...
подробнее


Альми И. "О поэзии и прозе"
Книга Инны Львовны Альми - это своеобразный итог плодотворной работы в течение тридцати лет. Разумеется, речь можно вести об итоге на сегодняшний день, поскольку научная жизнь И.Л. Альми, всеми признанного и ценимого филолога, по-прежнему активно протекает в том же русле - русле классической русской литературы. В сфере ее интересов и поэзия, и проза XIX (отчасти и XX) века. Сочетание, кстати сказать, в филологии нечастое, где предпочтение отдается специализации.
Если говорить о книге, то именем, образующим поэтический центр, является имя Пушкина, а прозаический - имя Достоевского. К пушкинскому центру относятся работы о поэтах близкого Пушкину круга - Баратынском, Батюшкове, а также и о Тютчеве, Некрасове, Ахматовой, Пастернаке.
Впрочем, Пушкин интересует И.Л. Альми во всех ипостасях: отдельный раздел - "Автор, герой, традиция" - представлен статьями "Статус героя в пушкинском повествовании", "Об автобиографическом подтексте двух эпизодов в произведениях А.С. Пушкина", "Пушкинская традиция в комедии Гоголя "Ревизор"".
"Прозаический" раздел, кроме статей о творчестве Достоевского, включает исследования об "Отцах и детях" Тургенева и "Мастере и Маргарите" Булгакова...
подробнее

______________________________


Полезное:

Издательство "Скифия" - издание книг и научных публикаций. Ищем авторов -контакты

книги по логопедии


На этой странице: набоков лекции, набоков анализ, творчество набокова, набоков биография
[PageBreak]
книги на сайте *
самые популярные книги *
авторам * книги издательства"СКИФИЯ" * *как издать книгу
DVD в подарок

Цена - 130 руб.



Елена Клепикова
Невыносимый Набоков
Авторский сборник
Издательство: Другие берега, 2002 г.
Мягкая обложка, 264 стр.
ISBN 5-90769-03-1
Тираж: 1500 экз.
Формат: 84x108/32
набоков лекции, набоков анализ, творчество набокова, набоков биография
Цена - 130 руб.



БОРИС АВЕРИН

ГЕНИЙ ТОТАЛЬНОГО ВОСПОМИНАНИЯ
О прозе Набокова




Вынесенная в заглавие цитата взята из четвертой главы "Ады". По-английски она звучит так: "genius of total recall". Мы воспользовались переводом А. В. Дранова. Существует и иной вариант перевода, предложенный С. Ильиным: "гениальный обладатель всеобъемлющей памяти". Разница оттенков ощутима, каждый из двух вариантов тяготеет к одному из двух значений, заключенных в слове "гений". По Далю, гений - либо человек, обладатель выдающихся свойств, либо " дух - покровитель человека, добрый или злой". Сервий Мавр Гонорат (около 390 г.) в комментариях к "Георгикам" Вергилия писал: "Гением древние называли природного бога каждого места, или вещи, или человека".

Набоков действительно обладал "всеобъемлющей памятью", прежде всего - на бесчисленное количество текстов, от "Илиады" до сочинений третьестепенных современных ему писателей. Его тексты, перенасыщенные реминисценциями, позволяют филологам, их изучающим, проявить весь блеск собственной эрудиции. Но, сколь бы проницательны ни были посвященные этому аспекту его творчества исследования В. Александpова, Г. Баpабтаpло, Б. Бойда, Дж. Гpейсон, О. Дарка, Б. Джонсона, А. Долинина, К. Проффера, О. Сконечной, П. Тамми, Д. Циммера, у Набокова она производит впечатление принципиальной неисчерпаемости.

Столь же феноменальна была его "память чувств", прежде всего - зрительная, связанная со множеством оптических эффектов. Набоков не случайно любил употреблять слово "паноптикум" как в его исконном значении (от "пан" - охватывающий все, в целом, и "оптикос" - зрительный), так и в значении словарном: паноптикум - собрание уникальных предметов искусства или искусственных подражаний (например, восковых фигур).

"Гениальность" набоковской памяти проявлялась и еще в одном отношении. Он очень хорошо помнил свою жизнь: младенчество, детство, отрочество, великое множество мелочей, связанных с разными возрастными этапами, - мелочей, которые большинство людей обычно забывают безвозвратно.

Гений памяти действительно покровительствовал Набокову - неудивительно, что сюжет "тотального воспоминания" неоднократно разворачивается в его произведениях. Со слова "воспоминание" начинается первый романный текст Набокова. "Машеньке" предпослан эпиграф из первой главы "Евгения Онегина":

Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь...

"Романы" здесь имеют двойной смысл: это любовные истории, но это и книги о любовных историях. Эпиграф приглашает читателя разделить воспоминание одновременно литературное и экзистенциальное. Первое и второе сцеплены неразъемлемо и заполняют собой все пространство текста. Сюжет воспоминания оттесняет постоянно ожидаемое возобновление любовного сюжета - пока не вытесняет его за пределы книги и жизни. Это обманутое читательское ожидание необходимо Набокову как способ резко провести черту между собственной поэтикой и традиционным рассказом о некогда пережитом прошлом, в котором воспоминание играет служебную, а не царственно-центpальную роль.

Таинственное проникновение прошлого в настоящее, опознавание прошлого в настоящем - на них построены интрига, фабула и сюжет "Защиты Лужина". Воспоминание ведет и сюжет "Дара" - от воспоминания героя о собственных стихах, с их обращенностью к теме детства, до пишущегося героем романа - воспоминания об отце. Финал "Дара" - остро переживаемое мгновение настоящего, и в центре переживания - предвкушение предстоящего воспоминания об этом мгновении. Ретроспектива воспоминаний Гумберта строит сюжет "Лолиты". Повествование в "Аде" целиком движется как поток воспоминания и постоянно включает в себя описание самого процесса воспоминания, а глава "Текстура времени" подводит итоги теме, получившей свое чистое жанровое выражение в "Других берегах". Это произведение неточно было бы назвать мемуаром или автобиографией, это книга памяти, откровенно посвященная тому, что составляет нерв набоковского творчества.

Императив, которому подчиняется его повествование, выражен повелительным наклонением, прозвучавшим в заглавии английской версии "Других берегов": "Память, говори". В предисловии к русскому изданию Набоков сказал, что он "попытался дать Мнемозине не только волю, но и закон"<В. Набоков. Собpание сочинений. В 4-х тт. М., 1990. Т. IV, с. 133. Далее цитаты по этому изданию пpиводятся с указанием тома и стpаницы.>. Слово "закон" здесь нуждается в осмыслении. Ясно, во всяком случае, что автор не собирается устанавливать законы памяти. Когда одного из героев "Подвига", Дарвина, спрашивают, что он изучает в Кембридже, тот отвечает: "Мнемонику" - то есть науку запоминания, припоминания. Ответ одновременно серьезный и ироничный, его модальность отражает характер отношения автора к Дарвину. Память - это "становой столб сознания"<В. Набоков. Ада, или Pадости стpасти (пеp. С. Ильина). М., 1996, с. 510.>>, самое ценное, чем обладает человек, но установление законов памяти отменяет тайну и свободу, без которых любая ценность недействительна.

"Глупо искать закона, еще глупее его найти", - говорит некто в "Соглядатае", и потому "напрасно старался тот расхлябанный и брюзгливый буржуа в клетчатых штанах времен Виктории, написавший темный труд "Капитал", обслужить богиню Клио, изгнав тайну и случай" (II, 310). Но, с другой стороны, повторение случая - не есть ли закон и тайна одновременно? Описать "развитие и повторение тайных тем в явной судьбе" (IV, 133) - так сформулировал Набоков задачу, поставленную им перед собой в "Других берегах". Самая очевидная из них - тема вынужденной эмиграции: из России - в Германию, из Германии - во Францию, из Франции - в Америку. Трижды изгнанник неминуемо должен изучить "науку изгнания" (II, 341), которая предполагает близкое знакомство с политикой, историей, но прежде всего - с метафизикой.

"Повторение тайных тем в явной судьбе", погруженное в контекст воспоминания, - центральная тема романа "Машенька". Это первое крупное произведение Набокова можно рассматривать как модель всей последующей его прозы, в нем уже предзаданы главнейшие особенности его сюжетики и поэтики.

В самой коpоткой - и, следовательно, существенно важной - тpетьей главе знаменательно не pасчленены субъект и объект повествования. Какой-то pусский человек как "ясновидящий" блуждает по улицам, читая в небе огненные буквы pекламы: "Неужели... это... возможно". Комментарий Набокова к этим словам - максимально допустимая для него степень приближения к символизму: "Впрочем, черт его знает, что на самом деле играло там в темноте, над домами, световая ли реклама, или человеческая мысль, знак, вопрос, брошенный в небо и получивший вдруг самоцветный, восхитительный ответ" (I, 53). Сразу затем утверждается, что каждый человек есть "наглухо заколоченный мир", неведомый для другого (I, 53). И все-таки эти миры взаимопроницаемы, когда воспоминание становится "ясновидением", когда становится ясно видимым то, что казалось навсегда забытым.

В следующей главе геpой pомана Ганин "почувствовал, что свободен". "Восхитительное событие души" (читатель не знает, какое) переставило "световые призмы всей его жизни" и опрокинуло на него его прошлое (I, 56).

С этого момента начинается повествование о самом процессе воспоминания. Рассказ смещается в прошлое, но оно воспроизводится как настоящее. Герой лежит в постели после тяжелой болезни в состоянии блаженного покоя и одновременно - фантастического движения. Это странное состояние фиксируется многократно, через повтор, подобный рефрену: "лежишь, словно на волне воздуха", "лежишь, словно на воздухе", "постель будто отталкивается изголовьем от стены ... и вот тронется, поплывет через всю комнату в него, в глубокое июльское небо" (I, 56).

Тогда-то и начинает происходить "сотворение" женского образа, которому предстоит воплотиться только через месяц. В этом "сотворении" участвует все: и ощущение полета, и небо, и щебет птиц, и обстановка в комнате, и "коричневый лик Христа в киоте". Здесь действительно важно все, все мелочи и подробности, потому что "зарождающийся образ стягивал, вбирал всю солнечную прелесть этой комнаты и, конечно, без нее он никогда бы не вырос" (I, 58).

Воспоминание для Набокова не есть любовное перебирание заветных подробностей и деталей, а духовный акт воскресения личности. Поэтому процесс воспоминания представляет собою не движение назад, а движение вперед, требующее медитативной сосредоточенности, духовного покоя: "...его воспоминание непрерывно летело вперед, как апрельские облака по нежному берлинскому небу" (I, 58).

Есть странный оптический, но и не только оптический, эффект, часто описываемый Набоковым. Например: герой стоит на мосту и смотрит на движущуюся реку, но кажется, что река стоит, а движется мост. Или: вагон, в котором находится герой, трогается, но кажется, что вагон стоит, а движется перрон. Движение воспоминания аналогично этому эффекту. И в "Машеньке" такое сходство подчеркивается постоянным напоминанием о том, что дом, в котором находится пансион, движется (рядом с ним проходит железная дорога).

Что же возникло в памяти Ганина раньше: образ будущей/бывшей возлюбленной или же солнечный мир комнаты, где он лежал, выздоравливающий? По ее ли образу и подобию создан этот мир или, наоборот, благодаря красоте мира угадывается и создается образ? В романе "Подвиг" мать Мартына считает, что представление о Боге аналогично представлению, какое можно составить о никогда не виденном человеке, просто воспринимая "его дом, его вещи, его теплицу и пасеку, далекий голос его, случайно услышанный ночью в поле" (II, 161). У выздоравливающего шестнадцатилетнего Ганина в "Машеньке" предчувствуемый, зарождающийся образ "стягивает" в единое целое и переживание полета, и солнечную прелесть окружающего мира, и происходит это бессознательно, помимо его воли. У погружающегося в процесс воспоминания взрослого Ганина есть воля, есть закон. Чувствуя себя "богом, воссоздающим погибший мир", он "постепенно воскрешает этот мир", не смея поместить в него уже реальный, а не предчувствуемый образ, нарочно отодвигая его, "так как желал подойти к нему постепенно, шаг за шагом ..., боясь спутаться, затеряться в светлом лабиринте памяти", "бережно возвращаясь иногда к забытой мелочи, но не забегая вперед" (I, 58). Значимой становится сама структура повествования, где резкие переходы из прошлого в настоящее часто никак не обозначены, не обоснованы, и читатель вынужден прерывать чтение в недоумении непонимания.

Иллюзия полного погружения Ганина в воспоминания столь глубока, что, блуждая по Берлину, "он и вправду выздоравливал, ощущал первое вставание с постели, слабость в ногах". И сразу же следует короткая непонятная фраза: "Смотрелся во все зеркала". Где? В Берлине или в России? Постепенно становится ясно, что мы в русской усадьбе, но затем вновь окажемся в Берлине.

Весь роман "Машенька" - о странности воспоминания, о наложении угадываемых узоров действительной жизни на узоры прошлого и о законах этого совпадения или несовпадения.

В пятой главе "Машеньки" Ганин пытается рассказать свой лиpический сюжет Подтягину, а тот, в свою очередь, вспоминает о своей гимназии. "Странно, должно быть, вам это вспоминать", - откликается Ганин. И продолжает: "Странно вообще вспоминать, ну хотя бы то, что несколько часов назад случилось, ежедневную - и все-таки не ежедневную мелочь" (I, 63). В мысли Ганина предельно сокращен интервал между действительностью и воспоминанием, которое ежедневную мелочь может превратить в важный фрагмент пока еще не четко сформировавшегося узора. "А насчет странностей воспоминания", - продолжает Подтягин и прерывает фразу, удивившись улыбке Ганина. Откликаясь на его попытку pассказать о своей пеpвой любви, стаpый поэт напоминает об избитости самой темы: "Только вот скучновато немного. Шестнадцать лет, роща, любовь..." (I, 64). Действительно, Тургенев, Чехов, Бунин, не говоря уже о писателях второго ряда, казалось бы, исчерпали этот сюжет. Неудачная попытка Ганина знаменательна. Ни монолог, ни диалог здесь невозможны. Нужна иная форма повествования. Воспоминание в набоковском смысле непересказуемо, так как оно происходит при таком внутреннем сосредоточении, которое требует "духовного одиночества". В таком одиночестве прожил жизнь Лужин, и его переживания, "шахматные бездны", никогда не станут ведомы даже что-то почувствовавшей невесте, а затем жене. Точно так же никому не станет известно, какая именно вечность открылась ему, когда он выбросился из окна. Вероятно, шахматная, так как общей для всех вечности не существует, и для каждого она индивидуальна. Не может быть и "общего богословия" ("Ultima Thule"). И общего для всех страха смерти: для каждого он свой. Неведомой никому останется "Истинная жизнь Себастьяна Найта". Абсолютным непониманием будет окружен всю жизнь Гумберт Гумберт. На верное истолкование написанного им текста он тоже не надеется. Никто не поймет, почему Мартын в "Подвиге" уйдет в Россию. А все рациональные объяснения, предложенные Дарвином, а вслед за ним и читателем, будут героем отвергнуты: "Ты все не то говоришь" (II, 292).

Мартын в великолепную швейцарскую осень, так похожую на осень в России, вдруг остро почувствовал, что он - изгнанник, и само слово "изгнанник" стало для него "сладчайшим звуком" (II, 198). Сладчайшим, потому что позволяло изведать "блаженство духовного одиночества" (II, 198), о котором Набоков пишет на протяжении всего творчества и которое самому ему сопутствовало всю жизнь. Воспоминание - акт индивидуальный, он совершается в одиночестве, он не может быть разделен ни с кем. Изгнание, таким образом, оказывается условием, открывающим дорогу к воспоминанию, - с этим и связана метафизика изгнания, лишь очень опосредованно соотносящаяся с ностальгической темой. "Блаженство духовного одиночества", "очистительного одиночества" (II, 259) позволяет актуализировать самые тайные глубины индивидуального "я", "нащупать тайный прибор, оттиснувший в начале жизни тот неповторимый водяной знак", который может быть различён, только если поднять "ее на свет искусства" (IV, 22).

Изощренная игра повторами, аллюзиями, явными и скрытыми цитатами и многими другими приемами, о которых так много писали и пишут интерпретаторы Набокова, его изощренное искусство, в котором часто видят только игру или "металитературу", на наш взгляд, имеет совсем другую природу и преследует совершенно иную цель. Не только герои Набокова погружены в воспоминание, но и читатель должен быть погружен в текст и во все его внетекстовые связи как в свое личное воспоминание. Необходимость перечитывания произведения Набокова, о котором писала Н. Берберова, связана именно с этой особенностью. В самом простом бытовом варианте тексты Набокова можно представить себе как кроссворд. Отгадывающий его человек, найдя нужное слово, испытывает удовлетворение. Вообразим себе также попытку вспомнить нужное имя, дату или название - и удовлетворение, когда искомое наконец всплывает в сознании. То же самое испытывает человек, когда, например, открывает этимологию слова, или когда привычный факт обыденной жизни он вдруг осознает как имеющий сложную историю и определенный генезис, как обладающий собственной культурной аурой. Можно посмотреть на это и с другой точки зрения. Событие настоящего, событие только что произошедшее, вдруг может совсем по-новому высветить какое-то событие прошлого, казавшееся совсем незначительным. Или, более того: заставляет вспомнить то, что казалось навсегда забытым. Примеры нетрудно множить, но все они могут быть резюмированы формулой Платона: знание есть воспоминание. Тексты Набокова подчиняются ей вполне.

Дочитав до конца "Защиту Лужина" и выяснив в самом финале имя и отчество героя, читатель начинает вспоминать, как же его называли на протяжении всего произведения. Тогда он открывает, что в школе Лужину пытались дать имя "Антоша", что пьяные немцы называли его "Пульвермахер". Его теща подозревает, что "Лужин" - это псевдоним, а действительная его фамилия - еврейская. Сам же Лужин подписывает напечатанное им письмо "Аббат Буззони". Затем читатель может задуматься о самой фамилии Лужина и соотнести ее с Рудиным, ведь его невеста определяется как тип тургеневской женщины. В конце концов, читатель может вспомнить философию имени и соотнести с нею начало романа "Машенька". В остановившемся лифте Алферов рассуждает о прямой зависимости имени человека и его судьбы - рассуждение, отсылающее к философии имени П. Флоренского. Чета Алферовых появится в "Защите Лужина", и читатель узнает, что Машенька рисует райских птиц - так наметится для него параллель с псевдонимом Набокова "Сирин", в псевдониме же он услышит пение сирен и почувствует неявную связь псевдонима и творчества писателя и его очевидную, но не пpосто выявленную связь с символизмом вообще и с твоpчеством Блока в частности. Сказочная же тематика поведет к девичьей фамилии матери Мартына: Индрикова, и тогда пpидется вспомнить, в каких pусских сказках обитает загадочный зверь индрик и на кого он похож. Все это можно расценить как искусство игры со словом и именем, а можно - как приглашение к тотальному воспоминанию, процессу воскресения личности, культуры и мира через память. Более сложный пример. Алферов, говоря о России, называет ее "проклятой". Отрываясь от решения шахматной задачи и как бы между прочим, Ганин pеагиpует лишь на "занятный эпитет". Усмотрев в этом эстетизм, равнодушие к родине и гражданский индиффеpентизм (эмигрантская критика подобные упреки относила к самому Набокову), Алферов вспыхивает: "Полно вам большевика ломать. Вам это кажется очень интересным, но поверьте, это грешно с вашей стороны. Пора нам всем открыто заявить, что России капут, что "богоносец" оказался, как впрочем можно было ожидать, серой сволочью, что наша родина, стало быть, навсегда погибла" (I, 52). "Конечно, конечно", - охотно соглашается Ганин, чтобы уйти от разговора.

Слово "богоносец" по отношению к русскому народу прочитывается легко: Достоевский, "Бесы". Определение "проклятая", примененное к России, Ганин, скоpее всего, соотносит с одним из самых известных стихотворений Андрея Белого "Родина" (1908), с поэтически сдвинутым в слове "пpоклятая" удаpением - "пpоклятая":

Роковая страна, ледяная,
Проклятая железной судьбой -
Мать Россия, о родина злая,
Кто же так подшутил над тобой?

Вспомним еще, что в "Даре" Годунов-Чердынцев в стихах о России пишет: "За злую даль благодарю". Актуализация подобных связей переводит разговор на совершенно иной ценностный уровень, чем тот, который доступен Алферову, и на который Ганин даже не считает нужным реагировать. Читатель Набокова должен быть погружен одновременно в воспоминания текста романа и его литературного контекста. Только перекрещиваясь друг с другом, эти воспоминания ведут к пониманию смысла. В "Подвиге" один более или менее эпизодический персонаж, Грузинов, произносит бытовую, незначащую фразу: "...я все равно мороженого никогда не ем". "Мартыну показалось, что уже где-то, когда-то были сказаны эти слова (как в "Незнакомке" Блока) и что тогда, как и теперь, он чем-то был озадачен, что-то пытался объяснить" (II, 277). Автор содержательных комментариев, в рамках которых развернута самостоятельная концепция творчества Набокова, Олег Дарк поясняет этот эпизод: "У Блока ("Незнакомка", третье видение, ремарка) "...все внезапно вспомнили, что где-то произносились те же слова и в том же порядке". Сцена в светской гостиной пародийно воспроизводит последовательность действий сцены в уличном кабачке (первое видение). Прием, ставший у Набокова излюбленным, - "повторение хода" (II, 444). К этому необходимо добавить следующее. Воспоминание отсылает Мартына, а вслед за ним и читателя к одному из начальных эпизодов романа. Мартын, еще мальчик, перед сном "всей силой души" вспоминает умершего отца - потом засыпает и видит, "что сидит в классе, не знает урока и Лида, почесывая ногу, говорит ему, что грузины не едят мороженого" (II, 162). Слова, которые кажутся Мартыну уже когда-то сказанными, были сказаны во сне - и это отсылает уже не к одной, а к обеим блоковским "Незнакомкам" ("Иль это только снится мне?"). Самый же сон оказывается "грезой пророческой" (II, 247). По следам Грузинова Мартын уйдет в Зоорландию, навсегда исчезнет из жизни, перебравшись наконец в картинку, висевшую над его детской кроваткой, подобно мальчику из книжки, которую мать читала ему перед сном.

Мераб Мамардашвили, весьма чтивший Набокова, говорил в лекции, само название которой - "Полнота бытия и собранный субъект" - хорошо подходит к нашей теме: "...незнание - это забывание, и в этом смысле в древней философии и до Аристотеля слово "память" было эквивалентно слову "бытие". Или полноте бытия. Память - это наличие всего в одном моменте"<М. Мамаpдашвили. Необходимость себя. М., 1996, с. 55.>.

Системой часто очень глубоко скрытых повторов или, точнее сказать, неявных соответствий Набоков заставляет читателя погрузиться в воспоминание о тексте читаемого произведения. Тогда начинают проступать "тайные знаки" явного сюжета. Так неожиданный эпизод или новый факт вдруг может заставить человека увидеть связь тех событий, что раньше никак не связывались между собой, - и взамен бесконечного нагромождения линий начинает проступать осмысленный узор.

Когда "восхитительное событие" воспоминания "переставило световые призмы" всей жизни Ганина, он вспоминает и то, как увидел Машеньку на концерте в "отдельно стоящей риге", освещенной мягким светом (I, 66). Эта встреча полна для него глубокого смысла: образ возлюбленной уже создан Ганиным и требует воплощения в реальности. Так движется воспоминание героя. Но и читатель здесь может вспомнить другой, позже случившийся, но раньше описанный эпизод, где повторится тот же набор деталей: сарай, концерт, особое освещение. Только все эти детали в том, другом, эпизоде восприняты и поданы совершенно иначе. В "балаганном сарае", в мистическом свете фацетов кинематографических фонарей Ганин, в числе прочих статистов, глядя на воображаемую сцену, аплодирует "по заказу", в равнодушном неведении, в какой, собственно, сюжет он включен. Сопоставление двух эпизодов и есть свидетельство того, что "световые призмы" теперь переставлены.

Еще одна, и решающая, их перестановка произойдет в финале. Ранним утpом Ганин идет встpечать Машеньку на вокзал. И "из-за того, что тени ложились в другую сторону, создавались странные очертания, неожиданные для глаза, хорошо привыкшего к вечерним теням, но редко видящего рассвет, и все казалось не так поставленным, непрочным, перевернутым, как в зеркале" (I,110). По мере того, как вставало солнце, "тени pасходились по своим обычным местам", а четыре дня описанной в романе недели, четыре дня, в течение которых Ганин вторично творил образ возлюбленной, становились завершенным воспоминанием, второй "счастливейшей порой его жизни" (I, 111). Финал воспоминания и финал романа - второе воскресение Ганина.

"Ганин ... давно не чувствовал себя таким здоровым, сильным, готовым на всякую борьбу" (I, 111). Здесь, на вокзале, он "почему-то" вспомнил, "как пошел проститься с Людмилой, как выходил из ее комнаты". Автор тpебует от читателя вспомнить не эти внешние детали эпизода, а ту бодрость и энергию, то ощущение свободы, с которым Ганин решился на разрыв . Здесь проходит тонкая, но очень важная для Набокова грань между воспоминанием в привычном смысле слова и воспоминанием как воскресением личности (в терминах Мамардашвили - "собиранием субъекта"). В финале Ганин снова обретает свободу - свободу от прошлого, но не его забвение. Некогда, расставшись с возлюбленной, он попросту забыл ее. Расплатой было духовное оскудение и болезненная апатия. Сюжет романа - воссоединение с прошлым в полноте воспоминания, парадоксальным образом дарующее свободу от него и готовность к следующему этапу жизни. В этом отношении набоковская память о прошлом имеет совсем иную природу, чем банальная эмигрантская ностальгия с ее приговоренностью к жизни в прошлом.

Зеркально опрокинувшиеся тени будут еще раз показаны нам Набоковым в финале "Других берегов" - пpи ситуации, сюжетно близкой к финалу "Машеньки". Книга воспоминаний охватывает жизнь писателя "на том беpеге", беpеге евpопейском, вплоть до самого момента отплытия; и самый акт тотального воспоминания, воплощающий пpошлое и освобождающий от него, - залог новой жизни на "других берегах". Здесь рассказано о раннем берлинском утре 1934 года. Отправив беременную жену в больницу, повествователь возвращался домой. "В чистоте и пустоте незнакомого часа тени лежали с непривычной стороны, получалась полная перестановка", подобная отражению в зеркале (IV, 276). Это - предвестие уже не метафизического возрождения личности, а реального рождения человека. Именно pади этого ребенка в финальной точке романа игрушечный пароходик превратится в его огромный прототип - трансатлантический лайнер, который и перевезет всю семью на другие берега.

Мы лишь наметили тему, котоpая существенно смещает представление о "ностальгическом комплексе" как ведущем мотиве набоковского творчества. Не тоска по утраченному раю детства, а "сладость изгнания", "блаженство духовного одиночества", дар Мнемозины, обретаемый по изгнании, - таковы коррективы, вносимые темой "тотального воспоминания" в восприятие многих набоковских сюжетов. Другой аспект его творчества, на который затронутая здесь тема заставляет взглянуть несколько иначе, чем принято, - литературная игра. Она часто кажется самоцелью, на деле же она служит иным, высшим, целям, и, быть может, главнейшей, является обращенное Набоковым к его читателю приглашение к "тотальному воспоминанию", понимаемому как духовный акт воскpешения личности.



библиотечка статей сайта:

Символисты в России
(интервью на радио "Свобода")



... Кроме Блока, был Брюсов. Но он был дозволен, опять же, на прокрустовом ложе. Не было ни одного более или менее репрезентативного собрания сочинений Брюсова. Нет, кстати казать и до сих пор. И все это по внешним причинам. Потому что Блок с «Двенадцатью», а Брюсов со стихами памяти Ленина и с вступлением в правящую партию, в которую он, конечно, вступал отнюдь не потому, что проникся большевистскими идеями, а исключительно из-за своей исконной любви к России, как к сильному, заявляющему о себе дерзко и смело государству. Вот эти две фигуры. Остальные были в очень малых дозах приемлемы. Некоторые же не были приемлемы вовсе. Это, прежде всего, те, которые, одновременно, были грешны дважды. Как модернисты, непонятные советскому читателю, и как враги советской власти...
подробнее

Татьяна в кабинете Онегина
(статья)



<...> «Простая дева», гадающая о суженом, и барышня, разгадывающая Онегина «с французской книжкою в руках», — две ипостаси одного лица. Внерациональное зерно личности во втором случае, разумеется, не столь заметно, но и здесь оно определяет начала и концы: причину обращения к оставленным книгам и аспект их восприятия. На протяжении всего происходящего Татьяна целиком сосредоточена на мыслях о своем избраннике. У нее нет побуждений, свободных от интереса к Онегину. Нет и заранее обдуманных намерений. Неожиданно для себя оказывается она в онегинских местах. Видит с холма дом, рощу, сад. На «пустынный двор» входит «едва дыша». В комнатах ее потрясают еще живые следы присутствия Евгения, очаровывает убранство «модной кельи». Мысль о чтении здесь рождается прежде всего из невозможности оставить все это сразу. Отсюда и тот «запас» многократности, который содержит ее просьба («навещать», «читать»).
И во второй приход, уже рано утром, Татьяна долго не может взяться за книги («Сперва ей было не до них», — специально отмечает автор). «Странный» их выбор привлекает ее внимание как отпечаток личности уехавшего владельца. Даже когда она целиком погружается в чтение, «мир иной» открывается ей в раме онегинских значков и пометок. До какой-то поры чувства героини — эхо чувств героя. Но в финале вместо абсолютного слияния — резкий слом. Понимание (или то, что Татьяна считает таковым) оказывается равнозначным отторжению — в прямом и переносном смысле. ... <...>
подробнее


Если вам интересна эта книга - рекомендуем обратить внимание:


Овечкин С. "Пролеткульт будущего"
В книге объединены статьи и лекции по русской литературе молодого филолога Сергея Овечкина (19.09.1969 - 24.06.2007), написанные и прочитанные в 2005-2007 годах, то есть в последние два года жизни.
Менее всего это "сборник работ", более - начало работы. При всей завершенности отдельных статей, они лишь часть незаконченного дела, и речь тут не только о филологии.
Тексты комментированы беседами автора с коллегами и единомышленниками, а также фрагментами из писем, имеющих отношение к теме.
Все иллюстрации авторские.
Книга адресована широкому кругу читателей-гуманитариев и пролетариев, а также студентам первых и прочих курсов и всем заинтересованным.
подробнее

Оля Хохлова "Книжка с картинками для детей и поэтов"
Почему эта книга для поэтов - надеюсь, понятно без объяснений. в наше время поэзией интересуются исключительно поэты. так что, если вы все же держите эту книгу в руках - значит, вы, вероятно, поэт. по крайней мере, в душе.
Я бы хотела объяснить - почему эта книга еще и для детей. все просто ... ...
... Нам не позволяется просто понаблюдать, нас заставляют пережить. Мы проходим по четырехмерному маршруту и, вопреки законам реальности, но подчиняясь логике стиха, совершаем полный круг. Как добросовестный гид, Оля Хохлова доставляет нас обратно в целости, но пережитое приключение души зовет нас вновь и вновь повторить путешествие...
... ... я хотела бы, чтобы вы пришли на похороны | и увидели мое некрасивое тело | тело, которое вы целовали и - как вам когда-то казалось - любили |
рот веки нос | то, что всегда так пугает - в покойниках | чтобы вы подошли и не сумели заставить себя прикоснуться | вглядывались и не могли понять - что это?? | думали с неприязнью - никогда не узнал бы | если бы не знал, что.. |
я бы хотела | чтобы развеялись ваши иллюзии | вы всегда убеждали меня, что это и есть - я | так вот, дорогие мои, наконец-то | я сумела наглядно продемонстрировать | это - не я. |
обломитесь
узнать подробности и купить эту книгу

Тюмеров А. "Ассоциации, аналогии и модели мироздания"
В книге проведена аналогия биосферы=техносферы и выводы из нее следующие. То, что в библии не назначено: "Сроков не знает ни Сын, ни Дух Святой, но только Отец Небесный, эта книга обозначает на основе синтеза науки, религии, философии, поэзии...
Из рецензий: Эзотерика мироздания лежит в центре внимания Александра Тюмерова . При помощи ритма линий и цвета художник воспроизводит на плоскости холста ритмы и вибрации вселенной. Неудивительно, что его абстрактные мистические композиции сродни музыке. Они воздействуют на зрителя не только на эмоционально-интеллектуальном уровне, но, как музыка, физически-вибрационно.
узнать подробности и купить эту книгу


Полезное:

Издательство "Скифия" - издание книг и научных публикаций. Ищем авторов -контакты

Повышение квалификации логопедов и психологов


На этой странице: набоков лекции, набоков анализ, творчество набокова, набоков биография
[PageBreak]


Это статья была распечатана с сайта PiterBooks.ru и доступна по адресу:: http://piterbooks.ru/read.php?sname=hudozh&articlealias=klepikova_nabokov

© Книжный интернет магазин-

разработка логотипа

издание книги