Книжный интернет магазин- - Художественная литература :: Капор М. "Хроника потерянного города. Сараевская трилогия"

Книжный интернет магазин-

Капор М. "Хроника потерянного города. Сараевская трилогия"

Художественная литература



Как купить книгу Капор М. "Хроника потерянного города. Сараевская трилогия"

Впервые на русском языке три романа "сараевской серии" признанного классика сербской литературы Момо Капоры, писателя, чье имя стоит в одном ряду с именами Б. Чосича и М. Павича...
книги на сайте *
самые популярные книги *
авторам * книги издательства"СКИФИЯ" * издание книг
книги по музыке

Цена - 250 руб.




Момо Капор
Хроника потерянного города.
Сараевская трилогия

Пер. с сербского В.Н. Соколова
Санкт-Петербург, 2008
серия: Славянская кАРТа
Издательство: «Скифия»
368 стр. Твердый переплет
ISBN 978-5-903463-14-5
Тираж: 2000 экз.
Тематика: сербия, сараево, книги о войне, война в югославии

Цена - 250 руб.
ХОТИТЕ ДЕШЕВЛЕ?

В книге объединены три романа «сараевской серии»
Хранитель адреса,
Последний рейс на Сараево,
Хроника потерянного города

признанного классика сербской литературы Момо Капоры. Они были написаны за время военных действия в Боснии, Герцеговине и Краине, где автор был военным корреспондентом, и состоят из причудливым образом переплетеных войны и мира, юмора и слез, любви и ненависти...

«Линия огня — это линия жизни и смерти. Находясь на ней, человек получает самый важный урок в своей жизни — как справиться со страхом смерти. Как-то я проходил мимо танка, на котором было написано: СМЕРТЬ НЕ БОЛИТ! Говорят, что за мгновение перед смертью за одну единственную секунду в уме человека проносится вся его жизнь. Это идеальный роман, который каждый держит у себя в уме, но никто не может написать. На линии огня люди молчат, а слова редки и дороги. Не бойся свиста пули, не услышишь той, которая попадет в тебя…»

Возмутительнее всего, что ни в одном из романов, рассказов и повестей Капора и близко не слышно той интонации, которую принято сегодня называть словечком «виктимная». Он не жалуется. Что угодно — рассказывает байки, смеётся, стискивает зубы, проклинает, молится, читает оттоманскую хронику или православный псалом — но только не выжимает слезу. Даже говоря о вещах, о которых, казалось бы, уже давно стало хорошим тоном рассказывать с позиции жертвы — а она при нынешней общеевропейской, да и общемировой, моде сулит немалую выгоду.



Об авторе

* Капор Момо

Родился в Сараево в 1937 г. Художник и писатель, автор около 30 романов, повестей, путевых заметок и эссе. Многие из его произведений стали бестселлерами, переведены на многие языки мира. Самые его известные романы «Притворщики» («Фолиранти»), «Ада», «Зое», «Уна», «С семи до трёх» («Од седам до три») и др. «Ало, Белград!» («Хало, Београд!) – последний роман из трилогии о белградцах, об их городе и жизни в нем, роман был в отрывках напечатан в газете «Политика». Особое внимание в его творчестве заслуживают произведения о войне. Про Момо Капора можно сказать строчками из Анны Ахматовой, что Капор был «со своим народом там, где он, к несчастью, был». В 1991 г. он вернулся из-за океана в Югославию и тут же отправился в Герцеговину, отправился писать о войне. Его романы «Последний рейс в Сараево» («Последњи лет за Сарајево»), «Хроника потерянного города» («Хроника изгубљеног града») и сборник рассказов «Смерть – это не больно» («Смрт не боли») были написаны за время военных действия в Боснии, Герцеговине и Краине, где он был в качестве военного корреспондента. Роман «Хороший день для того, чтобы умереть» («Леп дан за умирање») написан во время 78-ми дней бомбардировок НАТО Югославии в 1999 г.

Момо Капор является автором большого количества документальных фильмов и телевизионных передач, по его сценарию сняты несколько художественных полнометражных фильмов. Его романы «Уна» («Уна») и «Книга жалоб» («Књига жалби») были экранизированы.

Свежие новости: В 2009 г. Момо Капор стал первым лауреатом литературной премии им. Деяна Медаковича, учрежденной издательским домом "Прометей" (г. Нови-Сад).
Жюри конкурса единогласно назвало автобиографическое произведение "Исповести" самыми лучшими мемуарами прошедшего года.

Награда в виде золотой монеты с отчеканенным на ней профилем одного из знаменитых сербов, о которых писал Деян Медакович (не уточнялось кто конкретно был отчеканен на медальке Капора: князь Лазар, Стефан Лазаревич, Вук Караджич или Никола Тесла), и прилагающихся к ней диплома и одной из монографий покойного академика была торжественно вручена писателю.

"Мемуары Капора стали в ряд аутентичных свидетельств о нашем времени и менталитете, наших судьбах и людях. Его размышления отвечают самым высоким стандартам белградской мысли и бесед", - так мотивировало жюри свое решение.
______________________

Интернет-клуб любителей Момо Капора
______________

Мысли по прочтению книг Момо Капора
volchishko
Лет пять назад один человек, с мнением которого я считаюсь, произнес в нашей с ним беседе: «Когда тебе за тридцать поздно начинать читать что-то новое, надо уже лишь перечитывать любимое». И, пожалуй, до недавнего времени я был с ним где-то в душе согласен. Я, например, всех своих любимых авторов прочитал до 25 лет. Лишь знакомство с Павичем состоялось на границе двадцати девяти-тридцати. Но теперь я могу уверенно опровергнуть слова своего знакомого, потому что я читаю Момо Капора, и, чтобы полюбить его, хватило мне для начала даже нескольких переведенных отрывков...
читать больше



Мысли по поводу романа Хроника потерянного города
Нина Решетникова
Не хочется начинать с общих мест, да куда денешься — контекст. Парадокс: мода на всё балканское, спровоцированная лихим человеком Кустурицей, практически не затронула литературу, вынеся на всеобщий погляд лишь Милорада Павича, незаконное дитя Габриэля Гарсии Маркеса. Оба — и Павич, и Кустурица — получили у нас известность в середине 90-х, когда Югославия, агонизировавшая под натовскими бомбами, стала для некоторой части российской публики этаким «отечеством иллюзий», где всякий мог найти, чего душа просила. Патриотически настроенные личности (ещё не ставшие общественностью) искали славянского братства, желторотые интеллектуалы — абсурда позаковыристее и непременно с «этническим» привкусом (под словом этнический, кажется, именно тогда стали понимать живописный чужеземный мусор, не требующий истолкования), записные антиамериканисты — лишний повод к ненависти. Большинству же обывателей, оглушённых пропагандой и раздавленных кошмаром, непосредственно воспринимаемым в ощущениях, было и вовсе не до чужой беды.
читать больше



________________________________

Отрывок из романа "Хранитель адреса"
Итак, я стоял перед блондинистой хранительницей храма литературы, желая только одного: погрузить лицо в будоражащее пространство меж ее грудей и остаться там навсегда, слизывая собственные соленые слезы. Но разве были у меня хоть какие-то шансы перед этой роскошной рубенсовой красотой, у меня, серого пугала со светлыми каштановыми волосами, смазанными ореховым маслом, с оттопыренными ушами (из-за которых я неоднократно подумывал о самоубийстве) и с тощими мускулами без всякого намека на мышцы? <...> Литературная священнослужительница жевала краюху свежего хлеба и куски зельца с промасленного листа бумаги, лежащего на стопке рукописей неудачников вроде меня, и ее покрытые красным, как кровь, лаком ногти подносили куски этой жирной пищи, похожей на пестрый мрамор, к накрашенным губам, напоминающим на белом лице свежую сладкую красную рану. Над верхней губой у нее была черная родинка с двумя волосками; чур, чур, чур. Ей предстояло решить, пропустить ли меня к великому жрецу, главному редактору «Будущего», чья значимость, как божественный свет, струилась сквозь мутные стекла двустворчатой двери, ведущей в чью-то довоенную, ныне конфискованную, столовую. И она смилостивилась...
читать больше



______________________________


Отрывок из романа "Последний рейс на Сараево"
Похоже, этому городу суждено время от времени сбрасывать свою привлека-тельную шкуру и демонстрировать всему миру кровавое переплетение мускулов, сухожилий и кровеносных сосудов, вплоть до самого скелета и прогнившего костного мозга, чтобы вытащить заглушки и выпустить на волю потоки смрада и тьмы. И тогда Чаршию охватывают древние приступы всеобщего безумия. Из вчера еще симпатичных каменных фонтанчиков хлещут кровавые струи, а из турецких бань и крытых рынков, из постоялых дворов и сквериков тянется запах смерти, сопровождаемый глухим завыванием имамов и воплями женщин, ударяющих в бубны, барабаны и кастрюли, в то время как крутые поселковые жители крушат город, счищая с его лика европейскую облицовку. В подсознании каждого жителя Сараево жива память о разгроме и ограблении отеля Ефтановича «Европа» накануне убийства эрцгерцога Франца Фердинанда в 1914 году, или о погроме еврейской синагоги в 1941, когда в приступе ненависти и мракобесия толпа сбросила даже бронзовые пластины с ее крыши…
Этот потаенный зверь мог спрятаться и на полвека. В мирное время он изредка давал знать о себе глухим рыком или предательским блеском в уголке глаз какого-нибудь случайного прохожего, в неожиданном, исподтишка, ударе кулаком в случайной городской драке, или в процеженном сквозь зубы грязном ругательстве. Тайное суще-ствование зверя чувствовали только коренные жители Сараево и другие, приезжавшие в этот привлекательный город, не замечали ничего необычного. Поколения приходили на смену поколениям, жизнь шла своим чередом, город умывался и чистил перышки к олимпийским торжествам, а в схронах под его фундаментами рычал затаившийся зверь, присутствие которого, несмотря на тридцать лет скитаний по всему миру, все время ощущал Слободан Деспот.
Вслушиваясь в позвякивание кубиков льда в стакане, Боб спрашивал себя, в чем он так согрешил перед Богом, что этот город, словно злой рок, всю жизнь пресле-дует его? Одно только его название, записанное в паспорте на видном месте, с начала войны вызывало сильные подозрения на всех пограничных и таможенных пунктах. Его изолировали от прочих членов экипажа, словно он преступник, объявленный в между-народный розыск, и заставляли часами ожидать, пока на него отыщутся хоть какие-то сведения в компьютерных базах, как будто это он лично произвел судьбоносный выстрел во Франца Фердинанда...
читать больше



______________________________________

Если вас заинтересовала эта книга - рекомендуем обратить внимание:

Всеволодов Р., Лукин Е., Капор М. "ТРИ СЛОВА О ВОЙНЕ: "Немецкая девушка", "Танки на Москву", "Смерть? Это не больно!"
Сборник повестей и рассказов о трех войнах.
Повесть «Немецкая девушка» показывает тихий ужас опустошенных территорий. Состояние войны не только снаружи, но и в душе каждого человека. Маленькие рассказы, из которых состоит произведение, написаны современным языком, позволяющим почувствовать реальный запах войны.
Повесть «Танки на Москву» отображает чеченскую кампанию без громких слов и морализаторства. Столкновение со смертью — как проверка человечности...
Сборник рассказов выдающегося сербского писателя Момо Капора — о боевых действиях в Боснии и Герцеговине. Автор, не расставляя акцентов, просто фиксирует события и истории; получается пронзительная картина жизни современного человека в абсурдной нелогичной атмосфере войны.
узнать подробности и купить эту книгу

Коломиец В. "Терское казачество. Вспомним, братцы, про былое"

История казачества на Тереке ведется с ХIV века. Со времен Ивана Грозного терские казаки верой и правдой служили России. По ряду причин славная казачья история на Кавказе мало известна широкой аудитории.
Автор восполняет этот пробел книгой в жанре увлекательного художественного романа.
- Отечественная война с французами 1812 года, кавказская война с Шамилем, турецкие и Крымские войны, балканская кампания — эпическая линия повествования охватывает все основные вехи славной истории терского казачего войска.
Из предисловия: Кто вы? Что за люди, сделавшие так много для России и оставившие такой заметный след в ее истории.
Согласно историческим сведениям, первоначально в слово «казак» вкладывался социальный смысл: человек, по злой необходимости, отделившийся от своего рода племени, лишившийся своего скота, кочевой и потому ставший бродягой, скитальцем. От тюркского: бездомный, изгой, вольный человек. Уже в раннем средневековье это название, не имея еще этнического наполнения, было поистине международным.
В «Словаре географическом Российского государства» (ХVIII – ХIХ в.в.) недвусмысленно подчеркивается преемственность этого социального явления на Руси: «Пока татары южными Российского государства странами владели, о российских казаках ничего слышно не было. Они начались уже по истреблении татарского владения в тех же местах, которые татарам подвластны были <...>
подробнее

______________________________




Йован Дучич "Граф Савва Владиславич. Серб-дипломат при дворе Петра Великого и Екатерины I"
Впервые на русском языке. Исторически выверенная книга о великом сподвижнике Петра Великого сербе Савве Владиславиче-Рагузинском, посвятившем всю свою жизнь служению России и освобождению собственного народа от турецкого ига. Содержание книги основывается на многочисленных исторических свидетельствах и архивных документах той эпохи.
Об авторе и книге: Выдающийся сербский поэт Йован Дучич (1871 – 1943), потомок рода Владиславичей, в 1940 году написал книгу о Савве Владиславиче-Рагузинском, посвященную удивительной жизни своего предка, посвятившего всю свою жизнь освобождению собственного народа от турецкого ига, полагая, что свобода невозможна без помощи великой России...
узнать подробности и купить эту книгу
______________________________


Полезное:

Издательство "Скифия" - издание книг и научных публикаций по филологии и литературоведению. Ищем авторов

старая книга и букинистика


На этой странице: сербия, сараево, книги о войне, русско сербский, югославия
[PageBreak]
книги на сайте *
самые популярные книги *
авторам * книги издательства"СКИФИЯ" * издание книг
DVD в подарок

Цена - 250 руб.



Момо Капор
Хроника потерянного города.
Сараевская трилогия

Пер. с сербского В.Н. Соколова
Санкт-Петербург, 2008
серия: Славянская кАРТа
Издательство: «Скифия»
368 стр. Твердый переплет
ISBN 978-5-903463-14-5
Тираж: 2000 экз.
сербия, сараево, книги о войне, русско сербский, югославия
Цена - 250 руб.
ХОТИТЕ ДЕШЕВЛЕ?


Отрывок из романа
Хранитель адреса




Это было в тот давний год, когда вьючным коням разрешалось въезжать в Сараево, а туман еще не превратился в смог. Мелкая речка Миляцка, стиснутая броней каменной австро-венгерской кладки, издыхала прямо на наших глазах, оставляя вместо себя лишь усыпляющий шум. Шпили минаретов вспарывали низкие темные облака, пока ходжи голосами скопцов взывали к Аллаху. В улочках вокруг Беговой мечети по пути на молитву верующие стучали деревянными башмаками, ползли калеки, эффенди трясли огромными подбородками и брюхами, тащились голодные псы и облезлые кошки, а тяжелый дух жира и баранины, смешанный с дымом мангалов, пропитывал все живое вокруг знаменитого колодца с самой холодной водой в Европе.
Даже колокола Кафедрального собора, расположенного на несколько сотен метров ниже, не могли своим ледяным звуком пробить густые восточные сумерки, заполненные стуком молоточков по медным кувшинам и котлам, стенаниями и заклинаниями нищих, чавкающих остатками зубов пшеничный хлеб, пропитанный растительным маслом.

С облупленного комода из старого радиоприемника на обветшавшую мебель лились струи «Римского фонтана» Оторина Респиги.
В довоенном Офицерском собрании, ныне Доме армии, симфонический оркестр, собранный с бору по сосенке, исполнял «Фантастическую симфонию» Гектора Берлиоза под руководящей палочкой грека, маэстро Бориса Папандопуло, из фрака которого летела в зал моль.
Кто знает, за какие такие таинственные прегрешения сослали его власти в наказание из Загреба в Сараево. Оркестрантов наскребли из разных краев; были среди них потомки чешских и мадьярских чиновников времен Австро-Венгрии; гобоисты и валторнисты, скрипки прибыли из разогнанной в Осиеке оперетты, а виолончели сбежали из Болгарии.
Стены зала, богато украшенные гипсовой лепкой, гирляндами и венками, походили бы на украшения белого свадебного торта, если бы они не окружали два гигантских полотна: «Форсирование Неретвы» и «Битва при Сутьеске», которые в манере Эжена Делакруа (если бы тот был в партизанах) исполнил один государственный художник.
Тифозные бойцы на отощавших лошадях поднимались к роскошным хрустальным люстрам, заказанным до войны в Мурано. И потому «Фантастическая симфония» звучала еще фантастичнее, особенно в тех пассажах, когда в лирический лейтмотив, этот idee fixe Гектора Берлиоза, посвященный несчастной любви к актрисе Смитсон, врывалось пиликание гармоники и вопли исполнителей народных песен и героев из соседнего ресторана, в котором последние, совсем недавно еще молодые и стройные люди, а теперь в мгновение ока превратившиеся в упитанных генералов и командиров, пили вермут и пиво, окруженные свитой подхалимов и придворных шутов.

Обслуживали их ловко и быстро все те же старые довоенные официанты; новых еще не было; которые некогда обслуживали королевских офицеров в этом же доме и продолжили обслуживать немцев, когда те заняли прекрасное здание.
На старом железнодорожном вокзале, наголо обритые и повернутые к стене, чтобы кто-нибудь случайно не рассмотрел их лиц, сидели прямо на бетоне в ожидании состава каторжники, скованные длинной цепью. Стерегли их здоровенные милиционеры в тяжелых шинелях до пят со снятыми с предохранителей русскими автоматами в руках.

Городская газета называлась «Освобождение», а единственное издательство; «Свет». В Народном театре на Набережной давали балет Николая Римского-Корсакова «Шехерезада», в котором танцевали переученные балерины из народных ансамблей песни и пляски, а в ролях евнухов с видимым наслаждением выступали последние педерасты, случайно выжившие во время освобождения.

Иво Андрич, сумевший выбраться из Сараево, куда его послали жить после войны в «уединенном доме», опубликовал отрывок из «Сараевской хроники», которую все ждали с огромным нетерпением; в нем рассказывалось о том, как оголодавшие боснийские батраки тащат по сухим потрескавшимся полям тяжеленное пианино для красавицы жены Омер-паши Латаса в Сараево.
По городу ходили слухи, что больше ему ничего не позволят напечатать. Потому как той же дорогой приволокли огромный рентгеновский аппарат на виллу одного коммунистического паши посреди Боснии, чтобы его хворой дочке-любимице не пришлось ходить на регулярные осмотры в поликлинику.
Художники считали его большим меценатом. Он часто приглашал людей искусства к себе на вечерние посиделки, во время которых ел пальцами плов из казана, в то время как босая местная примадонна танцевала на ковриках, распевая арии из оперы «Кармен». Благодаря его утонченному вкусу были заказаны, оплачены и установлены те два живописных шедевра на стенах концертного зала Дома армии. Местные художники писали сезанновы яблоки, вместо того чтобы есть их, а гору Требевич, что высится над городом, пытались превратить в Сен-Виктуар.

Старые сараевские писатели, которые не умели писать о гидроэлектростанциях, попрятались в норы, третьеразрядные кабаки и в букинистический магазин на Зриньской улице около Кафедрального собора, принадлежавший Садику Бучуку.
Этот благородный человек владел в то время единственным списком перевода турецкой летописи старого сараевского хрониста восемнадцатого века, Муллы Мустафы Башескии, в котором я прочитал следующие строки:
Сараево со стороны юга, или киблы, закрыто большой горой Требевич, так что сараевцы вообще лишены разума. Ум у них есть, но соображают они медленно, как в пословице говорится: «После того, как Басру разрушат». Сараевцы вроде скотины, и часто плохое они считают хорошим, и наоборот.


Неполных восемнадцати лет с первым в своей жизни рассказом «Чудо, случившееся с Бель Ами», я стоял в приемной главного редактора литературного журнала «Будущее», на пороге, за которым меня ожидала слава.
Молодой писатель приносит своего первенца на осмотр.
Рассказом, зажатым в потном кулаке, красиво перепечатанным подружкой Верой, бедной маленькой машинисткой, я был доволен больше, чем своим внешним видом. Перед секретаршей, искусственной блондинкой с, естественно, голубыми глазами, чьи бедра, словно поднявшееся тесто, сползали со стула, а огромные колышущиеся груди едва не выпадали из декольте на клавиатуру пишущей машинки «рейнметалл» с длинной кареткой, на которой печатают гонорарные ведомости, стоял тощий, как саженец, молодой человек на кривых ногах, в тщательно отреставрированном по такому случаю костюме. Его дешевый серый материал, на который возлагалось столько надежд, похоже, был изготовлен из целлюлозы и обладал странным свойством: прошлогодние пятна исчезали во время глажки через мокрую тряпку или сырую газету, но стоило только надеть костюм и выйти на улицу, как они проступали из предательской серости и безутешно расцветали под светом дня, выставляя напоказ собственную изношенность и нищету.

Итак, я стоял перед блондинистой хранительницей храма литературы, желая только одного: погрузить лицо в будоражащее пространство меж ее грудей и остаться там навсегда, слизывая собственные соленые слезы. Но разве были у меня хоть какие-то шансы перед этой роскошной рубенсовой красотой, у меня, серого пугала со светлыми каштановыми волосами, смазанными ореховым маслом, с оттопыренными ушами (из-за которых я неоднократно подумывал о самоубийстве) и с тощими мускулами без всякого намека на мышцы? Все надежды я возлагал на «Чудо, случившееся с Бель Ами»; на рассказ, который в один прекрасный день распахнет передо мной объятия похожих, а может, и еще более прекрасных блондинок. Литературная священнослужительница жевала краюху свежего хлеба и куски зельца с промасленного листа бумаги, лежащего на стопке рукописей неудачников вроде меня, и ее покрытые красным, как кровь, лаком ногти подносили куски этой жирной пищи, похожей на пестрый мрамор, к накрашенным губам, напоминающим на белом лице свежую сладкую красную рану. Над верхней губой у нее была черная родинка с двумя волосками; чур, чур, чур. Ей предстояло решить, пропустить ли меня к великому жрецу, главному редактору «Будущего», чья значимость, как божественный свет, струилась сквозь мутные стекла двустворчатой двери, ведущей в чью-то довоенную, ныне конфискованную, столовую. И она смилостивилась и пропустила меня.

В те годы редкие интеллигенты, которым повезло увидеть Париж, рассказывали нам о Жане-Поле Сартре, который, несмотря косоглазие и малый рост, был тогда в большой моде и гремел по всей Европе, и о его подруге Симоне де Бовуар, с которой он жил не как все нормальные люди, в общей квартире, а в незарегистрированном браке, в двух гостиничных номерах. Он редактировал литературный журнал “Les Temps Modernes”, и каждый напечатавшийся в нем становился знаменитым.
Искусственная блондинка за «рейнметаллом» была для меня в тот момент недостижимой Симоной де Бовуар, а человек за дверями с мутным стеклом; куда важнее Жана-Поля Сартра. И меня поразило, что вместо косоглазого карлика, которого я ожидал, там оказался здоровенный мужик, похожий на моих деревенских родичей, с крепкими выдающимися скулами и крупными небесно-голубыми глазами, налившимися кровью после вчерашнего загула.
Я положил рукопись на стол этого крепкого мужика с небритой мордой, и он предложил мне сесть. Рассказал, что для нашего общества чрезвычайно важен каждый пишущий молодой человек, потому что среди них может оказаться и новый Шолохов, которого он уважал более всех прочих писателей, еще с ранней юности. Он был ветераном войны, и его однополчане, занимающие теперь важные посты, доверили ему руководить первым литературным журналом в республике, так как во время войны он редактировал в романийских селах стенные газеты. Для тех, кто не знает: стенная газета издавалась в единственном экземпляре, во всю ширину листа упаковочной бумаги под названием «крафт», и вывешивалась на стене; в ней была передовица, отпечатанная на пишущей машинке, портреты партизанских вождей, написанные от руки стихи, и часто в них помещались политические доносы, многим стоившие головы. Все эти листочки приклеивались на «крафт» гуммиарабиком ; клеем из маленьких стеклянных бутылочек, на которых было написано «гуми арабикум; арабский клей».

Поскольку мне тогда было восемнадцать лет, этот мужик с гор казался мне очень старым, хотя вряд ли ему тогда было больше тридцати пяти. От него несло табаком, дешевой ракией и потом, а из ворота рубахи вылезали густые черные волосы, будто на нем была надета меховая нижняя рубаха. За немытыми стеклами редакторского кабинета красовался стройный силуэт сараевского Кафедрального собора.
Я пришел к нему не один. Со мной были Марк Твен, Чехов, Стивен Ликок, О. Генри, Джеймс Тербер, Уильям Сароян и многие другие мои учителя, которые с трепетом ожидали, чем завершится мое торжественное вступление в «Будущее». Я читал с детства, читал их под мигающими тусклыми лампочками в двадцать пять свечей, свет которых делает уродливым любое человеческое жилище, читал их в поездах и под партами мрачных классных комнат Первой мужской классической гимназии; учился у них, желая выкарабкаться из унижающей меня нищеты, чтобы в один прекрасный день мое имя напечатали такими же большими буквами, как их имена. В то время я действительно верил, что существуют два мира: один, в котором я вынужден жить; кухонный мир столов, покрытых клеенкой, облупленных комодов и плит, на которых разогревается отвратительная безвкусная вчерашняя пища, безнадежная скука сараевских послеполуденных улиц и редкие интересные лица случайных проезжих через Сараево, которые иногда можно было увидеть за большими стеклами отеля «Европа» с салфетками на шеях, глядящими на нас, как мы тащимся мимо этого для нас великосветского места по вечному маршруту от Кафедрального собора, представлявшего псевдоготику Запада, до Башчаршии, которая служила преддверием псевдоориентальной экзотики.

В моей молодой голове существовал другой мир, в котором жили полубоги; писатели вроде бородатого Хемингуэя и декадентствующего Фитцджеральда (темные блейзеры с золотыми пуговицами и светло-серые фланелевые брюки, ниспадающие на начищенные мокасины цвета гнилой вишни).

И вот наконец-то я здесь, после многочисленных страхов и опасений; а стоит ли вообще браться за это, после бесконечной стилистической правки «чудес, случившихся с Бель Ами», замены некоторых слов и исправления пунктуации; наконец в главном кабинете «Будущего», перед человеком, который решит, печатать меня или нет.
Он велел мне прийти в следующий четверг к девяти утра.



Что это за Бель Ами, про которого я написал рассказ?
Мой лучший друг с детских еще лет, а поскольку он был на три года старше (что в нежном возрасте есть приличная разница), то стал для меня кем-то вроде вождя. Кроме того, оба мы были в семьях единственными детьми, так что я нашел в Бель Ами старшего брата.
Жили мы на одной улице, в домах с общим двором, повернутых друг к другу внутренними, кухонными фасадами. Эти печальные желтые постройки с облупившейся штукатуркой были связаны длинными террасами, заваленными дровами, ветхой мебелью, бочками из-под квашеной капусты, тазами, вениками и прочей ерундой; в отличие от изукрашенных уличных фасадов они, словно вывернутый наизнанку желудок, демонстрировали двору истинную картину пасмурной мещанской жизни.

Бель Ами уже в десять лет установил связь между нашими двумя террасами, протянув спаренную бельевую веревку, дергая за которую мы могли обмениваться различными драгоценностями, наслаждаясь этим эпохальным изобретением так, будто мы придумали колесо или научились разжигать огонь. Эта веревка установила связь между двумя одиночествами на долгие годы.

Хотя мы жили в семьях с одинаковым достатком, Бель Ами всегда был богаче меня. До сих пор не могу понять, почему, например, если у меня было шесть керамических шариков, то вскоре оставался всего один, а первые пять перекочевывали в его карманы. Еще он выдавал мне тогда на день или на два комиксы с принцем Валиантом и с Флешем Гордоном, а я за это должен был навсегда подарить ему драгоценный карманный фонарик (правда, без батареек и лампочки). Или он одалживал мне свой фальшивый деревянный кольт, а я отдаривал его за это тремя настоящими винтовочными патронами. Если мне удавалось дать ему чем-то временно попользоваться, то я бывал счастлив, удостоившись небрежной королевской милости за принятое подношение, например, довоенный калейдоскоп; картонную трубу, в которой при вращении разноцветные стекляшки превращались в чудесные орнаменты. Тогда я стеснялся напомнить, чтобы он вернул игрушку, и калейдоскоп остался у него навсегда. Во время бомбардировок Сараево, когда я вынужден был томиться в подвале, где женщины стенали от ужаса, а на наши головы сыпались с потолка струйки перемолотой в пыль штукатурки, Бель Ами выбирался из дома, бежал на улицу и скакал по тротуарам, влезая сквозь битое стекло в витрины и вытаскивая из них что попадет под руку. Таким образом он стал обладателем несказанного богатства, собранного под бомбами. Однажды это были болгарские сигареты «Злата Арда», которые он выменял на противогаз, и солдатская манерка, обтянутая пестрой телячьей шкурой, правда, пробитая пулей, а в другой раз появилась динамка с велосипеда, благодаря которой, когда колесо крутится, в фонаре загорается маленькая лампочка. Но самым невероятным богатством стал телеграфный ключ, с помощью которого он часами отправлял таинственные сообщения детективу Тому Хантеру, главному герою романа с продолжениями, ни одного из которых он не упустил купить. Если к этому добавить два пустых пулеметных магазина, украденных с сожженной итальянской бронемашины, ржавеющей на дороге в Бент-башу, а также военный бинокль с одним разбитым окуляром, можно было всерьез говорить о том, что Бель Ами был одним из самых богатых мальчиков военного времени. Мало того, его богатство непрестанно увеличивалось. За то, чтобы посмотреть в этот бинокль, следовало заплатить оккупационными деньгами; кунами; брал он и яблоками, ломтями хлеба с сыром или двумя драгоценными стеклянными шариками.
Вспоминая сейчас об этом, я ничуть не жалею о том, что платил ему; в этот одноглазый бинокль я впервые детально рассмотрел вершину знаменитой скалы Ековац, откуда прыгали все сараевские самоубийцы, белые домики на склонах Требевича и зрелое тело переодевающейся соседки Эльзы.

Бель Ами уже тогда находил тайные укрытия, в основном в брошенных развалинах, куда редко кто заглядывал без крайней необходимости, знаком он был и с подземными ходами, что связывали их, у него даже был их рисованный план, похожий на пиратские карты из «Острова сокровищ» Стивенсона. Мы поднимались по обвалившимся лестницам, на которые никто не решался ступить, потому что они могли в любую секунду окончательно рухнуть, прямо на второй этаж соседнего разрушенного здания, фасад которого словно срезали ножом. В уцелевшей половине, в столовой чьей-то некогда счастливой квартиры, ныне заваленной битым кирпичом и штукатуркой, осталось кое-что из мебели: кресло со следами засохшей крови, тяжеленный и потому не вынесенный по остаткам лестницы комод и даже криво висящие картины с разбитым остеклением.

В этом тайном укрытии, откуда мы видели всю улицу, оставаясь при этом незамеченными, мы чаще всего проводили время. Всюду на полу валялись сброшенные с полки книги, переплеты которых покоробились от пыли и дождя, проникающего сквозь щели разбитого потолка. Мы нашли там «Тимпетил; город без родителей» Эриха Кестнера и, привлеченные иллюстрациями, принялись читать ее; в итоге она стала нашей любимой книгой. Мы обустроили нашу маленькую секретную базу, расчистили обломки, выколотили пыль из кресла, чтобы в нем можно было сидеть, отремонтировали полку и вернули на нее книги. В ящиках комода спрятали наше общее добро. Мы украли свечи и приспособили фонарь для передвижения по лабиринтам подвала в случае вынужденного бегства. Запаслись даже некоторым количеством пищи, раздобыв пачку немецких галет и три банки консервированного паштета. Бель Ами обладал драгоценнейшей вещью &#8213; перочинным ножом, вызывавшим у всех нас зависть, потому что в нем кроме лезвия прятались маленькие ножнички, пилка, штопор и консервный нож.



Мы читали «Тимпетил» по очереди, а кому начинать первым, решали при помощи довоенной монетки, которую Бель Ами большим и указательным пальцами ловко запускал в воздух и ловил на ладонь, после чего смотрел, что выпало; орел или решка. Решкой был я, орлом; он. Так вот и читали по очереди, вслух, проглатывая тяжеленные хорватские слова и заграничные имена, напечатанные в оригинальной транскрипции издательством “St. Kuglija &#8213; Zagreb”. Эта книга просто очаровала нас, потому что, судя по иллюстрациям, речь в ней шла о городе, похожем на наш, в котором все родители в один прекрасный день решили проучить своих невозможных детей и, пока малыши спали, покинули на несколько дней Тимпетил, чтобы те поняли, насколько им необходимы взрослые. Короче говоря, дети сначала перепугались, но на второй день взяли власть в городе, пооткрывали магазины, ввели в строй электростанцию, обеспечили себя необходимыми продуктами, даже пустили трамваи и целыми днями катались на них. Когда озабоченные родители вернулись, город просто-напросто процветал. Когда приходил черед Бель Ами читать книгу, он пропускал те пассажи, которые ему не нравились, и читал только то, от чего сам приходил в восторг. Привычку читать вслух по очереди мы сохранили надолго, вплоть до того момента, пока не разошлись по жизни каждый своей дорогой.

Пока один читал, другой лежал, заложив руки за голову, и мечтал. Может быть, мы неосознанно заменяли таким чтением материнские сказки перед сном; ведь у нас с ним матерей не было.
Уже в тринадцать лет Бель Ами прекрасно знал город и многие его тайны. Однажды он отвел меня в высокий дом на улице Ферхадия, чтобы показать нечто очень важное. Он провел меня в подъезд, и мы остановились перед узкой дверью, рядом с которой горела маленькая красная лампочка. Как только она погасла, Бель Ами распахнул дверь и мы оказались в странной коробке с зеркалом, из которого нам строили рожи лица, искаженные светом небольшого плафона. Он нажал белую кнопку, на которой была написана цифра «шесть», комнатка дернулась, потом двинулась, поднимая нас в воздух, от чего у меня закружилась голова и скрутило живот. Это была моя первая поездка на лифте в городе Сараево, который тогда был только в здании по имени «Небоскреб».
Так мы проехались вверх-вниз по крайней мере раз десять, пока здоровенный мужчина не ухватил нас за уши и не выбросил вон.
Особенное выражение улыбающемуся Бель Ами придавали редкие передние зубы, сквозь которые, лежа в воде на спине, он мог, подражая киту, пускать тонкие струйки. Он также умел, вставив два указательных пальца в уголки рта, громко свистеть, совсем как паровоз, чему я всегда страшно завидовал. Не раз я сам пытался свистнуть таким же образом, но ничего не получалось.
Как и прочие сараевские ребята, мы часто играли в пристенок, бросая монеты к черте, проведенной в мягкой земле. В Сараево эту черту называли «чиза», и все брошенные монетки забирал тот, чья денежка падала к ней ближе прочих. Но, не считая обычных, мелких, полудозволенных пороков, Бель Ами никогда не впадал в азарт. По правде говоря, он еще ребенком играл с судьбой, решая, куда отправиться или чем заняться, только после того, как подбросит монету и поймает ее, прикрыв сверху другой ладонью. Если мы вечером никак не могли решить, куда нам тронуться, в «Европу», например, или в «Два вола», на танцы в «Согласие» или в Дом физкультурника, если мы никак не могли решить, какой из двух фильмов посмотреть сегодня, он вытаскивал из кармана динар, бросал его как можно выше и ждал, что сегодня выпадет на ладонь: орел или решка. И я всегда выбирал решку, он; орла. И он всегда выигрывал у меня; как это ему удавалось, я не знаю, но мне всегда выпадало первым подойти к ней, изобразить из себя дурака, обаять ее и познакомить с Бель Ами, после чего тот уводил ее, оставляя меня на улице в одиночестве....



_____________________________________________________

Если вас заинтересовала эта книга - рекомендуем обратить внимание:

Йован Дучич "Граф Савва Владиславич. Серб-дипломат при дворе Петра Великого и Екатерины I"
Впервые на русском языке. Исторически выверенная книга о великом сподвижнике Петра Великого сербе Савве Владиславиче-Рагузинском, посвятившем всю свою жизнь служению России и освобождению собственного народа от турецкого ига. Содержание книги основывается на многочисленных исторических свидетельствах и архивных документах той эпохи.
Об авторе и книге: Выдающийся сербский поэт Йован Дучич (1871 – 1943), потомок рода Владиславичей, в 1940 году написал книгу о Савве Владиславиче-Рагузинском, посвященную удивительной жизни своего предка, посвятившего всю свою жизнь освобождению собственного народа от турецкого ига, полагая, что свобода невозможна без помощи великой России...
узнать подробности и купить эту книгу

______________________________


Полезное:

Издательство "Скифия" - издание книг и научных публикаций по филологии и литературоведению. Ищем авторов

книги по логопедии


На этой странице: сербия, сараево, книги о войне, русско сербский, югославия
[PageBreak]
книги на сайте *
самые популярные книги *
авторам * книги издательства"СКИФИЯ" * издание книг
DVD в подарок

Цена - 250 руб.
ХОТИТЕ ДЕШЕВЛЕ?




Момо Капор
Хроника потерянного города.
Сараевская трилогия

Пер. с сербского В.Н. Соколова
Санкт-Петербург, 2008
серия: Славянская кАРТа
Издательство: «Скифия»
368 стр. Твердый переплет
ISBN 978-5-903463-14-5
Тираж: 2000 экз.
сербия, сараево, книги о войне, русско сербский, югославия
Цена - 250 руб.


Мысли по прочтению книг Момо Капоры
volchishko
Лет пять назад один человек, с мнением которого я считаюсь, произнес в нашей с ним беседе: «Когда тебе за тридцать поздно начинать читать что-то новое, надо уже лишь перечитывать любимое». И, пожалуй, до недавнего времени я был с ним где-то в душе согласен. Я, например, всех своих любимых авторов прочитал до 25 лет. Лишь знакомство с Павичем состоялось на границе двадцати девяти-тридцати. Но теперь я могу уверенно опровергнуть слова своего знакомого, потому что я читаю Момо Капора, и, чтобы полюбить его, хватило мне для начала даже нескольких переведенных отрывков.

А на днях я закончил читать первую выбранную мною книгу Капора «Зое». Чтение заняло несколько больше времени, чем обычно, потому что читать пришлось на сербском языке, а это все-таки не мой родной язык. Итак, делюсь впечатлениями (замечу, что я не профессионал, то есть не филолог, не литературовед, а самый что ни на есть технарь, поэтому, если что-то покажется вам смешным или глупым, делайте скидку).
1. Книга, на мой взгляд, написана хорошим, легким языком и я читал ее, почти не пользуясь словарём, несмотря на то, что я сам свой сербский оцениваю на троечку. По ходу чтения обнаружил, кстати, что некоторые слова или фразы в переводе на русский язык много теряют и по-сербски выглядят и звучат более естественно. Для меня, во всяком случае.
2. Начав читать книгу, и, посмотрев на год издания, я подумал, что передо мною классическая антиутопия (что-то вроде дани Оруэллу), в чем впоследствии с удовольствием разуверился.
3. Очень понравились своеобразные «качели», на которых автор то возносит своего героя в высший свет, в общество миллионеров и богемы, то, наоборот, опускает к самым низам (Южный Бронкс, рыбный порт и рынок).
4. Еще понравилось воплощение тезиса о том, что человеку, который занимается любимым делом, в общем-то, безразлично, при каком строе и в каком обществе жить. Правда, время от времени, герой пытается это опровергнуть, но, кажется, безуспешно. Привлекло все это меня потому, что я сам придерживаюсь подобных суждений и всегда с недоумением слушаю каких-то деятелей, которые жалуются, например, на притеснения со стороны советской власти. Причем, об этом, как правило, заявляют люди, которые этой властью в свое время как раз и были обласканы.
5. Еще одно интересное противостояние – публичность и уединенность. Что важнее? Регулярные выходы в свет, стремление быть «на виду», слава, в конце концов, или, опять же, спокойное, внешне незаметное служение любимому занятию, достижение в этом деле профессионализма? И то, что казалось героине книги главным, с легкостью было разрушено ее новым знакомым.

Таких проблем по ходу книги поднимается множество. Эти вопросы были всегда, освещались и другими писателями, но именно у Капора они заострены, им придается решающее значение на протяжении всего повествования.
Общие выводы: очень понравилось, чувствую, что начинает затягивать, что меня лично радует.




____________________________________________________

Если вас заинтересовала эта книга - рекомендуем обратить внимание:

Всеволодов Р., Лукин Е., Капор М. "ТРИ СЛОВА О ВОЙНЕ: "Немецкая девушка", "Танки на Москву", "Смерть? Это не больно!"
Сборник повестей и рассказов о трех войнах.
Повесть «Немецкая девушка» показывает тихий ужас опустошенных территорий. Состояние войны не только снаружи, но и в душе каждого человека. Маленькие рассказы, из которых состоит произведение, написаны современным языком, позволяющим почувствовать реальный запах войны.
Повесть «Танки на Москву» отображает чеченскую кампанию без громких слов и морализаторства. Столкновение со смертью — как проверка человечности...
Сборник рассказов выдающегося сербского писателя Момо Капора — о боевых действиях в Боснии и Герцеговине. Автор, не расставляя акцентов, просто фиксирует события и истории; получается пронзительная картина жизни современного человека в абсурдной нелогичной атмосфере войны.
узнать подробности и купить эту книгу



[size=4]Об авторах и произведениях книги "ТРИ СЛОВА О ВОЙНЕ":[/size]

Роман Всеволодов - прозаик, драматург, автор книг "Гемофилия", "Мистика зеркал" и других, член Союза писателей России.
отрывок из книги "Три слова о войне".
Р. Всеволодов "Немецкая девушка"

Когда я ходила в аптеку за лекарствами для Эльзы, встретила Лени с лыжами в руках. Я сразу поняла, куда она их несет. В эти дни объявлен сбор вещей для фронта. Лени говорит, что война скоро закончится. Она верит в наших солдат. Раньше мы катались на лыжах вместе с Лени.
– А ты уже сдала свои? – спросила она.
– Но... Эльза вырастет, будет кататься.
– Даже Кетрин Крац (наша олимпийская чемпионка) принесла свои лыжи для фронта, ты не слышала? А ты жалеешь, для наших солдат жалеешь?
Когда-то мы сидели за одной партой. Лени давно уже состоит в Союзе немецких девушек. А мой отец умер в лагере из-за антинацистских разговоров. Странно, что мы все еще подруги.
читать дальше
____________


Евгений Лукин - поэт, прозаик, переводчик, автор книг "По небу полуночи ангел летел", "Sol Oriens", "Пространство русского духа", "Философия капитана Лебядкина", "Lustgarten, сиречь вертоград царский" и других, член Союза писателей России, участник боевых действий на Кавказе.
отрывок из книги "Три слова о войне".
Е. Лукин "Танки на Москву"

Елена Васильевна проснулась от непривычного шума. Выглянула в окошко – из ворот выезжал танк. За ним, прихрамывая, шел Хамид, помахивал крючковатой палкой – выгонял его, как скотину на выпас. Бронемашина остановилась напротив сарайчика, где жила Елена Васильевна. Из люка выбрался боевик, прицепил к антенне зеленый флажок и, залезая обратно, пригрозил утренней тишине:
– Аллах акбар!
Танк взревел, двинулся к центру Грозного. Хамид подождал, пока утихнет гул двигателя. В задумчивости поковырял палкой колею, пропаханную траками. Возвращаясь, подозрительно оглянулся.
Елена Васильевна отпрянула от окошка:
– Господи, началось!
читать дальше
_________________________

Момо Капор - Родился в Сараево в 1937 г. Художник и писатель, автор около 30 романов, повестей, путевых заметок и эссе. Многие из его произведений стали бестселлерами, переведены на многие языки мира. Самые его известные романы «Притворщики», «Ада», «Зое», «Уна», «С семи до трёх» и других. Особое внимание в его творчестве заслуживают произведения о войне.
отрывок из книги "Три слова о войне".
М. Капор "Смерть? Это не больно!"

Стреляя, согласно приказа, по всему, что шевелится, два солдата ровно в полдень встретили на пыльной дороге сельскую ведьму.
По обеим сторонам дороги догорало подожженное село, сквозь которое только что прошла бронетанковая колонна.
За ней последовали поджигатели и грабители, а за ними – психопаты, каторжники и сумасшедшие, только что выпущенные с этой целью из тюрем и психиатрических больниц.
Вся в черных обносках, старуха походила на обгоревшую сороку.
Одна глазница у нее была пустой и белой, из нее изливался свет Млечного пути.
Это была самая знаменитая ведьма этих краев.
читать дальше

______________________

Йован Дучич "Граф Савва Владиславич. Серб-дипломат при дворе Петра Великого и Екатерины I"
Впервые на русском языке. Исторически выверенная книга о великом сподвижнике Петра Великого сербе Савве Владиславиче-Рагузинском, посвятившем всю свою жизнь служению России и освобождению собственного народа от турецкого ига. Содержание книги основывается на многочисленных исторических свидетельствах и архивных документах той эпохи.
Об авторе и книге: Выдающийся сербский поэт Йован Дучич (1871 – 1943), потомок рода Владиславичей, в 1940 году написал книгу о Савве Владиславиче-Рагузинском, посвященную удивительной жизни своего предка, посвятившего всю свою жизнь освобождению собственного народа от турецкого ига, полагая, что свобода невозможна без помощи великой России...
узнать подробности и купить эту книгу


______________________________


Полезное:

Издательство "Скифия" - издание книг и научных публикаций по филологии и литературоведению. Ищем авторов

книги по логопедии


На этой странице: сербия, сараево, книги о войне, русско сербский, югославия
[PageBreak]
книги на сайте *
самые популярные книги *
авторам * книги издательства"СКИФИЯ" * издание книг
DVD в подарок

Цена - 250 руб.



Момо Капор
Хроника потерянного города.
Сараевская трилогия

Пер. с сербского В.Н. Соколова
Санкт-Петербург, 2008
серия: Славянская кАРТа
Издательство: «Скифия»
368 стр. Твердый переплет
ISBN 978-5-903463-14-5
Тираж: 2000 экз.
сербия, сараево, книги о войне, русско сербский, югославия
Цена - 250 руб.
ХОТИТЕ ДЕШЕВЛЕ?


Хроники потерянного времени
Нина Решетникова

Момо (Момчило) Капор (р. 1937) — современный сербский писатель, уроженец г. Сараево. Автор многочисленных рассказов, повестей, романов, а также кино- и телесценариев к документальным и художественным фильмам. Живописец и график, выпускник Белградской академии изобразительных искусств. Живёт и работает в Белграде.

Не хочется начинать с общих мест, да куда денешься — контекст. Парадокс: мода на всё балканское, спровоцированная лихим человеком Кустурицей, практически не затронула литературу, вынеся на всеобщий погляд лишь Милорада Павича, незаконное дитя Габриэля Гарсии Маркеса. Оба — и Павич, и Кустурица — получили у нас известность в середине 90-х, когда Югославия, агонизировавшая под натовскими бомбами, стала для некоторой части российской публики этаким «отечеством иллюзий», где всякий мог найти, чего душа просила. Патриотически настроенные личности (ещё не ставшие общественностью) искали славянского братства, желторотые интеллектуалы — абсурда позаковыристее и непременно с «этническим» привкусом (под словом этнический, кажется, именно тогда стали понимать живописный чужеземный мусор, не требующий истолкования), записные антиамериканисты — лишний повод к ненависти. Большинству же обывателей, оглушённых пропагандой и раздавленных кошмаром, непосредственно воспринимаемым в ощущениях, было и вовсе не до чужой беды.

Стоит ли говорить, что причудливые конструкты, во многом обязанные своим появлением предельно ангажированным СМИ, имели мало общего с реальностью.

Существенную роль сыграло и то, что музыка и кино ещё могут протечь сквозь идеологическое сито, тогда как написанный текст, хочешь не хочешь, застревает в нём в ста случаях из ста. Чтобы быть изданным в России в девяностые, автору следовало как минимум изображать постмодерниста, делая вид, что в его пальцах не нервы отечественной истории, а цветные нити, из которых он может ткать по своему хотенью всё, что заблагорассудится. Скорее всего, именно благодаря такой хитрой мимикрии Милорад Павич и его эпигоны успешно миновали шлагбаум с надписью «никаких проблем», отделавшись лишь клеймом «попсы», тогда как нашему сегодняшнему герою путь на отечественный книжный рынок оказался закрыт.

Википедия, самый торопливый из справочников, утверждает, что произведения Момо Капора переведены сегодня на французский, немецкий, польский, чешский, болгарский, венгерский, словенский и шведский языки. Русский в списке отсутствует — и это при том, что самодеятельных переводов в одном ЖЖ наберётся на небольшой томик. Кажется, единственная официальная публикация на русском — повесть «Зелёное сукно Монтенегро» (журнал «Иностранная литература, № 9 за 2007 г.). Тем не менее, у писателя, до последнего времени не издававшегося в России, имеется здесь устойчивый круг поклонников-энтузиастов, переводящих его по кусочку ради собственного удовольствия. В основном это молодые люди, «заболевшие» Югославией; среди них, однако, практически не встретишь лиц, представляющих себе действительность футбольным матчем, где позарез надо болеть за одну из команд, а иначе зачем. Балканская любовь-ненависть — вещь сугубо интимная, внутренняя, посторонним вмешиваться негоже. Кто это усвоил — имеет шанс хоть что-то понять, остальные же в лучшем случае зазря сложат головы на чужой войне. Ни холостых патронов, ни холостых шуток там не бывает: такая жизнь.

Кстати, о шутках. Столица югославского юмора — Сараево. По первому впечатлению, — город себе на уме, церемонный и не слишком приветливый, хотя, в отличие от южного соседа Мостара, исторической столицы Герцеговины, успевший оправиться от войны. Именно сараевцы прославились легендарным телешоу «Топ листа надреалиста»: вся Югославия хохотала над стеной между Восточной и Западной Боснией, над тем, как серб с хорваткой объясняются с помощью словаря и переводчика; смеются и теперь — абсурд «надреалистов» сегодня кажется невинным анекдотом в сравнении с вывернутой наизнанку реальностью. Сами же золотые сараевские головы, осиротев, рассеялись по миру. На местном наречии беженец — «избеглица». Русскому уху слышится в этом слове «избежавший», но вряд ли скажешь такое об изгнаннике, чьей стороне навязали поражение в псевдогражданской войне.

В мировой литературе наберётся немало «писателей одного города». Город для них — не просто семантически насыщенная среда; он больше, чем даже персонаж с характером, именем и фамилией: город — почти часть тела. Для Момо Капора, изгнанника, Сараево — фантомная боль, которая, как известно, сильнее реальной. Три романа — «Хранитель адреса», «Последний полёт в Сараево» и «Хроника утраченного города» — составили «Сараевскую трилогию». Романом в собственном смысле слова можно назвать лишь среднюю часть, историю беженца Слободана Деспота — Боба, на американский манер; в мирное время — стюарда гражданской авиации, в войну ставшего спасителем таких же, как он сам, изгнанников-сербов. До и после вымысла — повествование о городе Сараеве. Не совсем документальное, не совсем мемуарное, не совсем лирическое, не лишённое эпических нот (сербская проза вообще немыслима без обращения к эпосу), отнюдь не избегающее юмора, местами довольно едкого. Лирический герой «Хранителя» и «Хроники» — сам Момчило Капор. В первой части — книжный сараевский юноша, завсегдатай полубогемной кафаны «Два вола», начинающий писатель, мечтающий о том, чтобы вырваться из жизни, которую сам он, тогдашний, осознаёт как провинциальный абсурд, в знакомую понаслышке, но любимую до слёз мечту-Европу; в третьей — человек, навсегда утративший надежду вернуться домой.

Характерный диалог «продвинутого» изгнанника с «задвинутыми»:

Постоянно думая о том, что кто-то отнял у вас город или побережье, — объяснял нам собеседник, — вы соглашаетесь с куда более страшной оккупацией: вам оккупируют голову изнутри! Были ли вы в Новой Зеландии или на Ибице? Прожили ли вы хотя бы год на Карибах? Неужели вам не интересно побывать в Тибете?
Я признаю, что не бывал в этих местах.
Вот видите, — говорит он, — перед вами лежит целый мир, огромный, бескрайний, полный интереснейших вещей, а у вас отняли любопытство, вам проникли в мозг. Не будьте заложниками! Идите дальше! Никогда не возвращайтесь к тому, что любили когда-то! Не позволяйте себя грабить.
(«Хроника утраченного города»)

Не правда ли, до чего знакомый «дискурс»? «Расслабьтесь и получайте удовольствие».

Боб Деспот, успевший вывезти в самолёте несколько сот обречённых людей, не смог найти в городе родного отца, сгинувшего то ли под обстрелом, то ли под ножом соседа — сербов в Сараеве что во Вторую мировую, что в последнюю «гуманитарную» закалывали, как скот; семейная летопись, составленная им, пропала навсегда. — «Вы были в Новой Зеландии? Почему бы вам не отъехать на Карибы?»

Что с того, что в вашей, ха-ха, лубяной избушке куражится убийца ваших родных? Идите дальше! Никогда не возвращайтесь к тому, что любили!

Ограбленным, оболганным, униженным, едва выжившим говорят — не позволяйте себя грабить.

Ещё раз, следите за руками: «Не позволяйте себя грабить».

Кудесники из лапушки-Европы объяснили вам, через посредство доморощенных прогрессоров, что грабёж — это требование вернуть награбленное. После этого можно не удивляться ни «гуманитарным бомбардировкам», ни исконно албанской земле «Косова», ни иной прочей лжи и клевете.

Ехали бы вы, болезные, на Ибицу, в самом деле. Какая там ещё «десница царя Лазаря» и прочие «косовские пионы». Курам на смех.

Не удивительно, что ни на русский, ни, кстати, на английский язык Момо Капора не переводят. Эти пейзажи нарисованы не чаем — кровью. На «актуальное искусство» тоже не тянут — живой розе не место в императорском саду, — значит, «экстремизм», «агитка», «публицистика». Свят-свят-свят.

Возмутительнее всего, что ни в одном из романов, рассказов и повестей Капора и близко не слышно той интонации, которую принято сегодня называть словечком «виктимная». Он не жалуется. Что угодно — рассказывает байки, смеётся, стискивает зубы, проклинает, молится, читает оттоманскую хронику или православный псалом — но только не выжимает слезу. Даже говоря о вещах, о которых, казалось бы, уже давно стало хорошим тоном рассказывать с позиции жертвы — а она при нынешней общеевропейской, да и общемировой, моде сулит немалую выгоду.

Капор непозволительно старомоден — и когда не желает отказываться от прожитого, и когда неполиткорректно называет вещи своими именами, и когда рассуждает о «тирании молодости» — ещё одном из краплёных тузов в колоде заезжего шулера. Более того, к самой его прозе ну никак не клеится ярлык «актуально»: никаких заездов в сверхъестественное, никакого жонглирования метафорами, ни следа «магического реализма» — куда ещё магию, повседневная реальность на Балканах такова, что никакой писательской фантазии её не переплюнуть. У него нет ни одного персонажа с тремя носами на лице — а публика, избалованная, что твой китайский император, вроде бы должна требовать непременно чего-то в этом роде.

Однако в действительности происходит совсем наоборот: Момо Капор — один из самых читаемых современных авторов. На любом книжном развале, в любом магазине, везде, где продаются сербские книги, можно набрать небольшую библиотечку из его произведений, многократно переизданных. А, начав читать, уже не оторвёшься — давно забытое ощущение подлинности рассказываемого затягивает сильнее любого наркотика.

Начинающий переводчик, беря в руки книжку Капора, редко удерживается от соблазна сейчас же, немедленно сесть за работу, и единственный вопрос, от которого так и не удаётся избавиться — ну почему же, почему этого до сих пор не было на русском языке? Ведь именно этого здесь так не хватало…





__________________________

Если вас заинтересовала эта книга - рекомендуем обратить внимание:

Всеволодов Р., Лукин Е., Капор М. "ТРИ СЛОВА О ВОЙНЕ: "Немецкая девушка", "Танки на Москву", "Смерть? Это не больно!"
Сборник повестей и рассказов о трех войнах.
Повесть «Немецкая девушка» показывает тихий ужас опустошенных территорий. Состояние войны не только снаружи, но и в душе каждого человека. Маленькие рассказы, из которых состоит произведение, написаны современным языком, позволяющим почувствовать реальный запах войны.
Повесть «Танки на Москву» отображает чеченскую кампанию без громких слов и морализаторства. Столкновение со смертью — как проверка человечности...
Сборник рассказов выдающегося сербского писателя Момо Капора — о боевых действиях в Боснии и Герцеговине. Автор, не расставляя акцентов, просто фиксирует события и истории; получается пронзительная картина жизни современного человека в абсурдной нелогичной атмосфере войны.
узнать подробности и купить эту книгу


Это статья была распечатана с сайта PiterBooks.ru и доступна по адресу:: http://piterbooks.ru/read.php?sname=hudozh&articlealias=kapor

© Книжный интернет магазин-

разработка логотипа

издание книги